Катынь: от истории к памяти, или хватит плясать на костях погибших

Последние лет 15 о Катыни постоянно вспоминают как у нас в России, так и за рубежом. События эти поистине драматические, но сегодня весь этот драматизм подвергается политизации, который предстает скорее пляской на костях.
История катынской драмы уходит в 1939 год, в самое начало Второй мировой войны, когда Германия напала на Польшу. 17 сентября ее восточную границу перешли части Красной Армии. В историографии эта операция названа «походом РККА в Западную Белоруссию и Украину», поскольку в результате него в состав СССР были возвращены те земли, которые ранее составляли часть Западных окраин Российской империи и которые вошли в состав Польши в 1921 г. по итогам Рижского мира. Некоторые авторы пытаются обвинить СССР в совместной с Германией агрессии против Польши, что откровенно говоря беспочвенно: во-первых, решение о нападении Гитлер принял еще ДО заключения пакта Молотова – Риббентропа, во-вторых, советские войска перешли границу уже после фактического коллапса польского государства, в-третьих, именно позиция Польши сыграла ключевую роль в провале переговоров августа 1939 г. между СССР, Францией и Великобританией о заключении союза. Вступаться без каких-либо гарантий со стороны союзников в войну против Германии на стороне враждебной Польши – было бы просто бессмысленным. А потому в Москве приняли более прагматическое (если хотите – эгоистическое) решение: вернуть те земли, которые раньше входили в состав Российской империи. В противном случае они оказались бы под властью нацистов.
В ходе этой операции в сентябре 1939 г. в плен попало около 250 тыс. военных. Затем значительная часть из них была отпущена: военнопленные солдаты – жители Западной Украины и Белоруссии отправились по домам (некоторых задержали для строительства Западно-Украинской дороги); те, кто происходил из «немецкой части Польши» должны были быть переданы Германии. В свою очередь и Германия по тому же принципу передала СССР 13 000 человек: после фильтрации офицеров и жандармов направили в лагерь, простых солдат – по домам. В итоге к концу 1940 г. в лагерях осталось около 41 тыс. человек. Вскоре начались и массовые депортации простых поляков, оказавшихся на присоединенных территориях, в Сибирь или же северные регионы страны.
Оставалось непонятным, что делать с оставшимися военнопленными уже несуществующего государства на фоне нарастающей международной напряженности (вернее, уже разгоревшейся Второй мировой войны). Тем более с теми, которые даже в лагерях сохраняли свои патриотические чувства и выказывали пренебрежение к советам.
5 марта 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в ответ на предложения Л.П. Берии (именно в распоряжении НКВД, а не военных были военнопленные) приняло постановлении о создании тройки в лице Меркулова, Кобулова и Баштакова, на которую возлагалось в особом порядке рассмотреть дела содержащихся в лагерях «с применением к ним высшей меры наказания — расстрела. Рассмотрение дела провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения» (текст документа можно посмотреть по ссылке http://www.katyn-books.ru/archive/prisoners/Docs/217.html).
Уже после постановления в центральном аппарате НКВД были проведены специальные совещания, вызывались и коменданты Старобельского, Козельского и Осташковского спецлагерей, начали составлять справки на заключенных поляков, которые содержались как в упомянутых лагерях, так и в тюрьмах в западных регионах страны. Расстрельные списка стали направляться в эти три лагеря в начале апреля 1940 г. Высшей мере наказания подлежали не только офицеры и жандармы, но и врачи, священники и прочие заключенные. Всего в эти списки попало 97% содержащихся в лагерях: жизнь сохранили только 3%, а именно 395 военнопленным: у некоторых были влиятельные покровители в Европе, другие сотрудничали с лагерной администрацией (еще с конца 1939 г. НКВД развернуло агентурную сеть в лагерях). Среди выживших был, например, польский художник Юзеф Чапский, бывший русский офицер Первой мировой, который в 1941 г. после освобождения вступил в армию Андерса.
Согласно записке председателя КГБ при СМ СССР А.Н. Шелепина, от 3 марта 1959 г., в ходе операции было уничтожено 21 857 человек, из них в Катыни расстреляли 4421 пленного, в Харькове — 3820 человек, в Калининской области — 6311 человек (здесь в основном содержались бывшие жандармы и полицейские, которых похоронили в пос. Медное), а 7305 человек не вывезли из тюрем западных областей Украины и Белоруссии и расстреляли на месте. Стоит отметить, что в и в пос. Медное, и в Катынском лесу поляков хоронили рядом с советскими гражданами, расстрелянных во время репрессий в 1930-х гг. В апреле, в разгар расстрелов, родственники заключенных в лагерях были сосланы в Северный Казахстан.
Именно такими предстают, если описывать кратко, катынские события в историографии. То, что Катынь – это трагедия и одновременно преступление признавал и Б.Н. Ельцын, и В.В. Путин и Д.А. Медведев. Однако споры не утихают. Не утихают по той причине, что некоторым видится, что ответственны за события в Катыни немцы. Основания для этого есть: в 1943 г. именно нацисты обнаружили массовые захоронения в Катыни, что было молниеносно использовано антисоветской пропагандой. На войне как на войне. В ответ СССР обвинил уже немцев в расстреле польских пленных, что затем (благодаря решающей роли Советского Союза в разгроме нацистской Германии и ее союзников) было закреплено в Нюрнбергском трибунале, а также в официальной советской историографии. Конечно, эта позиция очень противоречива и не объясняет многого: почему нет документов о содержании польских офицеров с марта 1940 по хотя бы июнь 1941? Смоленская область летом 1941 г. была территорией горячих боев, как могло произойти так, что лагерь остался цел и невредим и полностью перешел в руки немцев? Почему немцы не использовали пленных поляков в антисоветских целях? Где немецкие документы, частные свидетельства о расстреле поляков? И если Катынь сама была захвачена противникам, то вот до района с. Медное немцы так и не дошли.
Более того, если бы круг документов относительно расстрела ограничивался только запиской Шелепина и докладной запиской Берии. В настоящее время опубликовано несколько фундаментальных сборников документов по этой теме (http://www.katyn-books.ru/archive/index.html).
В этом случае конкретное историческое событие стало заложником именно войн памяти, которые начались в нашей стране с конца 1980-х во время коренной переоценке истории СССР. Речь не идет об историографии, о деятельности именно ученых, стремящихся установить историческую истину (максимально точную и возможную). Речь идет именно о коллективной памяти, где решается вопрос не о том, что именно составляет наша история, а как к ней относиться. Вопрос этот принципиальный. Можно, например, долго изучать и понимать, почему такие русские офицеры как П.Н. Краснов и А.Г. Шкуро, искренне любившие свое Отечество, оказались в годы Второй мировой на стороне именно нацистского режима, причем абсолютно добровольно. Изучение личных историй и трагедий – это одно, но совсем другое как к этим людям относиться. Если мы считаем себя потомками тех, кто отдавал жизни за вообще возможность будущего нашего народа в самой ужасной войне на свете, то героизация этих лиц будет неприемлемой. Точно также можно и нужно скрупулезно изучать историю Великой Отечественной войны, писать об операциях, политических решениях, героях и предателях, талантливых и бездарных полководцев, подвергать сомнению известные тезисы и пр., но это все (весь этот научный анализ) не отменяет главного: эта война символизирует победу нашего народа, это символ, имеющий значение для абсолютного большинства населения.
Мысль вроде бы простая: надо различать историю как объект анализа и наше отношение к истории, которое неизменно связано с проблемой ценностей и попытками определения коллективной идентичности. Это две разные, но взаимосвязанные истории. Но проблема в том, что с Катынью произошло то, что она оказалась заложницей именно идеологических споров. С одной стороны, был «демократический лагерь», который пытался расправиться с историей СССР также, как большевики в своей время расправлялись с «царским наследием». Такой подход вызвал негативную реакцию у «советских патриотов», которые выступали против подчас огульного очернения. А соответственно расстрел поляков был рассмотрен именно как один из шагов этого очернения. Ситуация была усугублена еще и Польшей, а вернее польскими националистами, чьи неоднократные антироссийские заявления вызывали соответствующий резонанс в России (конечно, усиленный официальной пропагандой). В конечном итоге, эмоции победили. Для одних неприятие советского государства стало поводом лишний раз вспомним Катынь, для других – идеалы патриотизма и национальной гордости стали основание для того, чтобы Катынь отрицать.
Впрочем, здесь есть и другая проблема: неумение работать с «трудными страницами» своей истории. Одни призывают их отрицать и забыть, другие – высветить, вынести на первый план и затмить ими чуть ли не всю историю (по крайней мере, советскую). Тем самым формируется убийственная для национального самосознания и идентичности дискуссия, ведущая к постоянной актуализации этих событий. Как если бы признание факта катынской трагедии являлось чем-то позорящим всех нас. И здесь конечно необходимо умение признавать неудобные страницы биографии, которое могли бы одновременно стать и жестом памяти (объединяющим и россиян, и поляков), и – со стороны власти – жестом отречения от крутых репрессивных практик прошлого, своеобразным заявлением: «Массовые репрессии – не наш метод».

Нереализованный проект генерал-губернаторства Восточной Пруссии (1914 г.)

В "Калининградских архивах" вышла еще одна моя статья, вернее, публикация документов из РГВИА, посвященных планам управления занятой части Восточной Пруссии в годы Первой мировой войны. Особый интерес представляют документы №№1-3 (решение о создании генерал-губернаторства), №6 (принцип кадровой политики), № 8 (рапорт предполагаемого губернатора генерала П.Г. Курлова о принципах управления), а также № 10 (отражает воззрения генерала Н.В. Рузского на то, как надо относиться к мирным жителям, этот документ свидетельствует об изменении отношения, когда проект генерал-губернаторства был отложен в сторону
)
Ниже размещаю вводную статью к материалам, а общий текст м можно прочитать по ссылке



В начале Первой мировой войны, стремясь захватить стратегическую инициативу, русское командование планировало силами Северо-Западного фронта генерала Я. Г. Жилинского1 разгромить 8-ю немецкую армию, занять Восточную Пруссию и тем самым выйти на оперативный простор. Уже 4 (17) августа 1-я армия генерала П. К. фон Ренненкампфа2 перешла границу, а через три дня одержала победу в сражении под Гумбинненом3. Дальнейшее продвижение войск Ренненкампфа и первоначальные успехи 2-й армии генерала А. В. Самсонова4 (наступала одновременно на юге провинции) породили надежду на скорую победу, что заставило задуматься об управлении занятыми территориями.

Первые институты управления, структурировавшие взаимоотношения с оставшимся населением, выстраивались по мере наступления. Так, в городах обычно из числа местных жителей назначался временный губернатор, нередко налагались контрибуции и брались заложники для обеспечения лояльности населения. Русское командование стремилось прежде всего установить порядок, преследуя как мародерствующих солдат, так и проявления враждебности со стороны немецких граждан. Проще это было сделать в городах, например в Инстербурге и Тильзите5, где, по свидетельству очевидцев, текла фактически мирная жизнь. Сложнее ситуация складывалась в сельской местности (которая в большей степени пострадала от мародерства), тем более на оставленных в тылу территориях. Неудивительно, что уже к 12 (25) августа генерал Ренненкампф подчинил ряд занятых районов Сувалкскому губернатору Н. Н. Куприянову6. Последний через главного начальника Двинского военного округа генерала А. Е. Чурина7 просил Министерство внутренних дел о присылке дополнительных полицейских и жандармских чинов [1, оп. 1, д. 143, л. 3, 5].

При этом на занятых территориях русские войска столкнулись с актами сопротивления: убийства следовавших одиночным порядком солдат, обстрелы штабных машин, порча телефонных кабелей и другие враждебные действия были не редкостью, что вызывало ответные меры. Вместе с тем говорить о каком-либо массовом насилии в отношении гражданского населения не приходится (случаи жестокости были единичными и зачастую являлись ответом на проявления враждебности, связанные с гибелью русских военных). Сильное влияние оказывали и массовые стереотипы: русские были склонны видеть в каждом немце патриота своей родины и шпиона, в то время как сами германцы зачастую боялись «русской непредсказуемости» и проявлений «азиатского варварства» [3; 6].

По мере развития наступления об управлении занятыми районами начали задумываться и на более высоком уровне. Так, 13 (26) августа в «Записке для памяти» генерал-квартирмейстер при верховном главнокомандующем генерал Ю. Н. Данилов8 отмечал: «Полевое управление армии ген. Самсонова… следовало бы реорганизовать по типу армии местного характера с подчинением ген. Самсонову всей Восточной Пруссии, из коей следовало бы образовать генерал-губернаторство, с подготовкой управления занятой территории уже теперь» [2, с. 281].

Однако генерал-губернатором был назначен генерал П. Г. Курлов9, который занимал весьма низкое положение, подчиняясь главному начальнику снабжений фронта генералу Н. А. Данилову10. В мемуарах П. Г. Курлов писал: «Я считал недопустимым введение чисто гражданского управления, а находил, что важнейшей моей обязанностью является обеспечение тыла и всевозможное содействие русским войскам. На месте я намеревался восстановить, если это окажется возможным, бывшие ранее органы управления» [4, с. 241].

Публикуемые ниже документы касаются обстоятельств, сопутствовавших назначению П. Г. Курлова, а также его планов по управлению создаваемым генерал-губернаторством. Весьма интересно, что работа над ними не была прекращена после поражения 2-й армии под Танненбергом. Генерал Я. Г. Жилинский 24 августа (6 сентября) на имя Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича11 представил временный штат военного генерал-губернаторства [1, оп. 1, д. 14, л. 19]. Было разработано и «Временное положение об управлении областями Пруссии, занятыми по праву войны». Основное внимание уделялось формированию органов временной администрации, а также пресечению потенциальной враждебной деятельности немцев. Хотя генерал П. Г. Курлов и отмечал, что польское население сельских районов относится к русским миролюбиво, этнический фактор не нашел отражения в предполагаемой структуре генерал-губернаторства. Последняя же, на наш взгляд, должна была привести к «полуручному стилю» управления.

Collapse )




«Было чувство, будто мы оставлены на произвол судьбы»: учреждения РОКК при 1-й армии в августе 1914

Вышла моя статья, посвященная деятельности учреждений Российского общества Красного Креста при 1-й армии во время ее боевых действий в Восточной Пруссии в августе 1914 г. Основное внимание уделено элитарности этих учреждений (представители высших слоев общества получали возможность оказаться на ТВД), организации их деятельности (сетевой принцип функционирования), особенностям санитарного состояния 1-й армии (например, раненные в Гумбинненское сражении по 2-3 дня не получали никакой помощи), героизму служащих РОКК (например, В.В. Марковоз и К.К. Гринвальд, которые рискуя собственным жизнями спасали раненых от неминуемого плена при отходе 1-й армии). Ну и конечно же нельзя было не затронуть тему лазарета Мраморного Дворца, где служила вел.кн. Мария Павловна младшая, а также кн. Елена (принцесса Сербская).

Ниже представляю отдельные отрывки из статьи, а полный текст по ссылке

Источник: Пахалюк К.А. «Было чувство, будто мы оставлены на произвол судьбы»: учреждения российского общества красного креста при 1-й армии в августе 1914 года// Калининградские архивы. 2015. № 12. С. 117 – 132.                   

Отрывки из статьи
Collapse )

"Надо сознаться: мы не умеем говорить проповеди": православные священники в РИА в 1914-17 гг.

Выкладываю на обозрение и обсуждение свою статью про православных священников в руссской императорской армии в годы ПМВ, написанную для сборника: "Православные священники в русской императорской армии в годы Первой мировой войны
 // Первая мировая война – пролог
XX века. Материалы международной научной конференции. Часть II / Отв. ред. Е.Ю. Сергеев. М.: ИВИ РАН, 2015. С. 236-242."
Материал получился небольшой, к сожалению лимит был в 15 тыс. знаков, потому всего найденного рассказать не удалось - лишь изложить общее видение проблемы. Впрочем, получилось достаточно критично, без типичной для данной темы патетики, что уже хорошо.

____
Первая мировая была встречена в российском обществе небывалым патриотическим подъемом. Уже в августе 1914 г. в публичном пространстве доминирующей стала ее интерпретация как «народной», а различные общественные группы стремились продемонстрировать собственный вклад в будущую победу. Православная церковь не осталась в стороне. В символическом пространстве того времени ей отводилась роль помощника сражающейся армии.
В тылу задача приходов и монастырей заключалась в сборе средств на нужды войск (например, проводились кружечные сборы для нужд Российского общества Красного Креста[i]), обустройстве лазаретов, презрении раненых и увечных воинов, а также членов семей погибших.[ii] В конце июля 1914 г. Синод принял решение направить во все госпитали РОКК по одному иеромонаху[iii]. Церковь брала на себя значительные социальные обязательства, что делали одновременно и различные общественные организации. Все эти усилия активно фиксировались в публичном пространстве, каждая сторона увеличивала «символический капитал» (в терминологии социолога П. Бурдье), который мог иметь важное политическое значение после победоносного завершения войны. Это приводило к политизации благотворительной деятельности: например, в конце августа 1914 г. близкая к кадетам газета «Утро России» выдвинула обвинение, что «монастыри наши в нынешнюю войну, как и в русско-японскую, сравнительно слабо отозвались на тяжелое положение, переживаемое отечеством, и сделанное ими для помощи раненым далеко не соответствует их богатствам».[iv] В дальнейшем развернулась целая полемика, в которой церковные иерархи (и прежде всего, митрополит московский и коломенский Макарий) пытались опровергнуть обвинения[v].
Однако роль православной церкви не сводилась только к благотворительности: многие священники находились
[237]
непосредственно в армии. В образе героев, сформированном в публичном пространстве, мы находим и фигуру православного священника. Как и остальные, он наделен  беззаветной храбростью и готовностью к самопожертвованию. Его подвиг тоже демонстрирует превосходство человеческого духа над всеми сложностями военной действительности. Причем особенность героизма состояла именно в его добровольности. Общий же тезис, характерный для публицистики того времени, об особой духовности русского воинства делал фигуру священника неотъемлемой частью представления о фронтовой жизни.
Collapse )

Патриотическое воспитание: опыт дискурсивного анализа

В Аналитическом вестнике Аппарата Совета Федерации вышла моя статья, написанная на основе доклада на круглом столе, посвященном военно-патриотическому воспитанию. Мой доклад тогда выбился из общей канвы ("торжественных отчетов о том, как все хорошо и прекрасно"), как мне потом сказали организаторы, "оригинальным подходом" к проблеме. Не могу сказать, что я говорил что-то очень уникальное, но по просьбе тех написал статью, в которой сосредоточился на особенностях репрезентации этой темы в публичном пространстве: какие смыслы доминируют в обсуждении (военно-)патриотического воспитания. Я специально ушел от рассмотрения проблемы с чисто педагогических позиций, прекрасно понимая, что доклад посвящен особенностям обсуждения темы в публичном пространстве, однако он не исчерпывает все проблемы и микропрактики (военно-)патриотического воспитания. Вроде бы получилось весьма критично (про подмену понятий патриотизма и консерватизма, нежелание разделять патриотическое и военно-патриотическое воспитание, нечеткость понимания патриотизма, которое ведет к формированию дискурса, пригодного на практике лишь для оправдания расходов, но не анализа реальной ситуации и пр.). Даже до последнего не был уверен, что этот материал захотят опубликовать.
Буду раз конструктивным откликам и предложения, поскольку область патриотического воспитания ныне одна из ключевых сфер, где реализуется именно государственная идеологическая политика (ну или вернее, пытается там реализоваться).

Первая публикация: Пахалюк К.А. Патриотическое воспитание: опыт дискурсивного анализа // Аналитический вестник № 33 (586): "Военно-патриотическое воспитание российских граждан: состояние, проблемы, пути совершенствования". Аналитическое управление Аппарата Совета Федерации. М., 2015. С. 53-60.


Без сомнения, на сегодняшний день в России патриотическому и военно-патриотическому воспитанию уделяется повышенное внимание: в нем участвует целая сеть государственных и общественных организаций, на эти цели выделяются специальные средства, о результатах и существующих проблемах написано множество статей, книг, отчетов и методических пособий. В этой небольшой статье мы не можем подробным образом рассмотреть весь этот многоуровневый и многоплановый процесс. А потому хотелось бы сосредоточить внимание на его осмыслении в публичном пространстве: какие смыслы доминируют в обсуждении (военно-)патриотического воспитания в публичном пространстве современной России. Опираться в этом мы будем на официальные документы, научные статьи и доклады тематических конференций последних лет, а также наиболее популярные материалы в Интернете[1].

Во-первых, необходимо обратить внимание на то, что в средствах массовой информации внутрироссийские события представляются через противопоставление «либералов» и «патриотов». Странность этой дихотомии заключается в том, что либерализм является политической идеологией (т.е. системой воззрений о желательном политическом устройстве государства), в то время как патриотизм (любовь к Отечеству и готовность подчинять свои интересы государственным) - это более фундаментальная система воззрений, не связанная с обсуждением конкретных политических проблем. В качестве примера можно привести ситуацию в России в августе 1914 г., когда в самом начале Первой мировой войны представители разных политических взглядов объединились под патриотическими лозунгами во имя защиты Отечества.
Существующее ныне ситуативное противопоставление во многом связано со смешением понятий, когда консервативные идеи представляются как патриотические, а «патриотами» называют себя консерваторы, тем самым обозначая монополию на «патриотизм» и обрекая оппонентов на автоматический статус «не патриотов». Влияние идеологии консерватизма прослеживается в увязывании патриотического воспитания с духовно-нравственным развитием и апелляцией к таким понятиям как «духовность», «соборность», «национальный дом» и пр.[2]. В итоге патриотическое воспитание начинает сводиться к продвижению определенной политической идеологии, неизбежным следствием чего патриотизм перестает быть универсальной ценностью для всего общества.

Collapse )

«Забытые русские»: русины между русофильством и украинофильством (популярный очерк)

Когда Россия вступила в Первую мировую войну, то один из ключевых внешнеполитических лозунгов звучал так: «освобождение славян из-под ига германизма». Речь шла не только об объединении поляков под скипетром русского царя, независимости чехов и словаков, но и о жителях Восточной Галиции и Карпат – русинах. Кем был этот небольшой народ, чей цвет интеллигенции был уничтожен австрийцами в одном из первых в мировой истории концентрационном лагере Талергоф?
В советское время русин с легкой руки причисляли к украинцам. Такая точка зрения имеет свои основания, однако в исторической ретроспективе не совсем корректна. Русинская интеллигенция появилась в начале XIX века и вовсе не считала себя принадлежащей к «неким украинцам» по очень простой причине: идеи «украинства» тогда вообще не было. Простые же крестьяне вообще идентифицировали себя с конкретным местом жительства и верой, оставаясь глухи к пропагандистским абстракциям.
Надо сделать краткое отступление для того, чтобы несколько прояснить суть нескончаемых «войн интерпретаций». Сегодня очень сложно представить, но до XIX века никто не воспринимал окружающий социальный мир как разделенный на нации. Идеология национализма связана со становлением современного общества. Ее суть как политической доктрины заключается в единстве политических и культурных границ в рамках одного общества.Collapse )

Что делал Верховный в окопах мировой войны? (опыт символического анализа)

Оценивать деятельность И.В. Сталина исключительно с научных позиций очень сложно. И вопрос не в том, что «большое видится на расстоянье», как учит нас классик. Проблема не в отсутствии пресловутой «исторической дистанции» (как если бы одно ее наличие  делало историю прозрачной и доступной для понимания!) и не в недоступности многих архивных документов (удобная «отмазка», позволяющая скрыть ленность ума). Нет, проблема в другом. Его личность, деятельность, роль в истории России и всего мира стали самой «болезненной точкой» общественно-политической дискуссии в современной России. Разговор о Сталине одновременно это и разговор о его личности, и о роли личности в истории; дискуссия о нем и государственной политике, названной его именем; о необходимости сильного государства и о допустимых границах «легитимного насилия». В общественном (ненаучном) пространстве эта дискуссия стала одновременно профанной и идеологизированной; далекой от исторической науки (и даже тех идеалов общественного дискурса, о которых так много писал немецкий классик Ю. Хабермас) с постоянным жонглированием узким набором цитат из мемуаров, документов, а также трудов медийно известного круга историков. Но при этом чуть ли не каждый полемист претендует на то, чтобы раз и навсегда вынести свой суровый – «прокурорский» - приговор (как если бы это могло быть действительной целью!). Слишком уж силен конфликт между т.н. «сталинистами»  и «антисталинистами», чтобы случайно не быть зачисленным в ряды либо одних, либо вторых.

Неудивительно, что в рамках этой дискуссии возникают те или иные темы, казалось бы маргинальные с точки зрения академической исторической науки. Среди них – был ли Сталин на фронте? Приводимые свидетельства о его появлении на передовых позициях огня пополняют общий ряд доказательств о «гении Сталина» (и отдают откровенной апологетикой), становятся свидетельством личного мужества, близости к простому народу и «военной косточки». В то время как «опровержения» ложатся в общую канву «развенчания культа личности» и превращаются в очередной аргумент против него как личности, политика, военачальника. По сути исследование сводится к доказательству заранее заданного тезиса (выражающего отношение к Сталину).

Необходимо понимать, что первая половина XX века для России и Европы – это период становления т.н. «массового общества», бурное развитие промышленности и массового производства, пресловутая «стандартизация» и модернизация всех слоев жизни различных социумов. Ввиду этого особым является характер и обеих мировых войн. Речь идет даже не о их небывалом размахе, массовых жертвах, колоссальных военных преступлениях. Война стала тотальной, проникающей во всех сферы жизни. Она больше не идет «где-то там», на границе или за границей: грань между внешним и внутренним фронтом начинает рушиться. Она больше не сводится к «чисто военному» противостоянию - победа становится залогом успешной мобилизации всего общества, подчинения всех его интересов единой цели. Объективно меняется и роль военачальников, которые более не могут обозревать поле боя (ныне раскинувшееся на сотни, а порою и тысячи километров) из подзорной трубы, самостоятельно водить полки в бой и тем более сражаться на передовой. Нужны более не герои и харизматики, а скорее штабные работники «умственного труда», которые благодаря блестящим аналитическим способностям, управленческим талантам и крепкой воли, находясь за сотни километров от поля боя, смогут выстроить как можно быстрее адекватную картину происходящего, принять верные решения и привести их в исполнение. Другими словами, в новых условиях массовой индустриальной войны появление Верховного Главнокомандующего на передовых позициях с военной точки зрения не только бессмысленно, но и даже вредно для общего дела.

Впервые с такими новыми условиями, «требованиями времени», Россия столкнулась в годы Первой мировой войны. Однако хранимые в культурной памяти образы царей-полководцев (Александра Невского, Дмитрия Донского, Петра I) продолжали структурировать общественное восприятие, а потому пропагандисты стремились использовать их, выстраивая идеологическую политику – как им казалось – «по народным лекалам».

Collapse )

С электричеством, но без воды: турецкие пленные на острове Нарген в годы 1-й мировой

В спец.выпуске "Международной жизни" вышла моя статья про турецких пленных на о. Нарген в годы Первой мировой войны: Пространство плена Первой мировой: лагерь для турецких пленных на острове Нарген (1915-1918 гг.) // Международная жизнь. Специальный выпуск: История без купюр. Великая война. Начало. М., 2014.  С. 100-128.
С полной электронной версией можно ознакомиться по ссылке
В годы войны о лагере в России был снят пропагандистский фильм (где рассказывалось как хорошо живется туркам в русском плену), однако в современной англоязычной литературе и бакинских краеведческих изданиях говорится чуть ли не о массовой гибели турок из голода и болезней. Поднятые архивные документы позволили пролить свет на этот лагерь (крупнейший лагерь для турецких военнопленных в России - из 60 тыс. захваченных турок около 25 тыс. прошли через Нарген!).
История Наргена прекрасно показывает, как турки стали заложниками многочисленного начальства (которое пыталось контролировать жизнь лагеря) и межличностных конфликтов. Им провели электричество, но не снабдили водой. Изначально селили в юртах, однако затем началось активное строительство бараков. Комендант Баку не мог предоставить судна для подвоза продовольствия, однако лоббировал строительство канализации. С точки зрения коменданта лагеря полковника Полторацкого проблема отлова неожиданно появившихся кроликов могла решиться лишь при содействии бакинского градоначальника. Когда же весной 1916 г. разразилась очередная эпидемия, грозная телеграмма от Верховного начальника санитарной и эвакуационной части Ольденбургского оказала "чудотворное воздействие" на санитарное благополучие)) При этом турки свободно могли покидать остров и гулять по Баку. Местные туркофилы оказывали им помощь, а жена местного миллионера приезжала на собственном баркасе и "играла в любовь с красивыми офицерами".


С полной версией можно ознакомиться по ссылке, а ниже я размещу выводы к статье и один из фрагментов:

О попытке решить проблему с транспортом:

"Весной 1915 г. обозначилась еще более серьезная проблема с обеспечением транспортной связи между Баку и Нарген. По мере увеличения количества пленных и объема строительных работ ситуация стала лишь ухудшаться. Ответственный за транспорт адмирал Е.В.Клюпфель не видел всей сложности, предоставив лишь три судна: старый паровой баркас «Баилов», парусное судно «София» (зафрахтовано после гибели у острова шхуны «Сальянец») и шхуну «Шахерестан». 24 апреля полковник А.И.Сабуров писал Е.И.Бернову: «Жизнь на острове и успешность постройки оказались в полной зависимости от состояния моря и успеха нагрузки и выгрузки двух баржей. Происходила громадная непроизводительная трата времени…. Главная вечерняя наша забота была – достать на завтра судно… Не раз бывали случаи, что внезапное извещение, иногда утром, о лишении нас парового судна заставляло просиживать на берегу целый день несколько десятков плотников, группу ценных монтеров или задерживалась отправка пленных»[xxxv].

Какое-то время содействие оказывали корабли князя Бенкендорфа, однако вскоре он перестал предоставлять их, поскольку на одном из его участков были обнаружены новые месторождения нефти. После упомянутого донесения А.И.Сабурова адмирал Е.В.Клюпфель прислал два моторно-парусных бота «Кара-Сенгир» и «Кара-Дашлы», однако и здесь не обошлось без проблем. Командиры ботов находились в подчинении военного порта, а потому отказывались видеть в коменданте Наргена начальника. Так, при сильных ветрах они не выходили в море, равным образом не брали те предметы, которые могли испачкать палубу (например, цистерны с нефтью). В донесении А.В.Полторацкий описывает случай «дерзкого ответа» командира одного из ботов командиру торгового порта во время стоянки у пристани: дескать он и так имеет много начальства и третьего начальника (капитана 1-го ранта Данилова) не желает признавать.

Другой симптоматичный случай произошел на Наргене, когда в отсутствие А.В.Полторацкого командир другого бота в ответ на приказание капитана охранной роты не отчаливать без разрешения, прислал подчиненного передать, что «когда справлюсь, тогда и уйду». На требование явиться для объяснений, последовал ответ, что если зауряд-капитану надо, то может и сам прийти[xxxvi]. Адмирал Е.В.Клюпфель отвергал претензии коменданта острова Нарген, обвиняя его в суетливости и некомпетентности: «Полковник Полторацкий почему-то… настраивает на том, чтобы суда ночевали не в Военном порте, а в городе на частных пристанях, с чем согласиться я никак не могу, так как следствием этого будет отсутствие надзора, пьянство, падение дисциплины, самовольные отлучки и, как окончательный результат, аварии. Такой случай уже был. Данный в распоряжение полковника Полторацкого пароход «Баилов» был послан на Нарген без командира, который оставался в городе»[xxxvii]. Судя по всему, оба начальника (и это в военное время!) не смогли заставить подчиненных соблюдать дисциплину.
<...>

Конечно, именно ведомство Ольденбургского было напрямую заинтересованно в нормальном функционировании лагеря, однако сам принц бумажными методами управления лишь вносил еще большую дезорганизацию и изыскивал новые проблемы для подчиненных. Например, в апреле полковник А.И.Сабуров, видимо с подачи начальства, экспериментировал с выращиванием бобов на Наргене, а также пытался посадить на крышах бараков овес.

Collapse )

Народный архив 1 МВ: интересные публикации

Недавно я анонсировал начало работы "Народного архива Первой мировой", который призван аккумулировать все те "крупицы памяти", которые сохранились в недрах семейных архивах.
Так, в настоящее время разделе "Личности" сейчас информация о 197 участниках ПМВ - от нескольких фотографий с небольшим жизненным описание до развернутых статей.
Например, в семейном архиве Е. Усачевой сохранилась фотография-открытка с фронта Первой Мировой войны от 12 июля 1915 года от кого-то из близких друзей или знакомых Евгения Августовича Гейна  - брата нашей прародительницы (бабушки-прабабушки-прапрабабушки) Елены Августовны Усачёвой в девичестве Гейн:
открытка

"...попадания извержений с верхней полки на лиц, лежавших внизу": вспышка холеры в армии Брусилова

Сегодня в РГВИА обнаружил один любопытный документ: искал про героев, нашел про больных. Не знаю, вводил ли его кто-то в научный оборот ранее (не встречал), но посвящен он вспышке заболеваний холерой в сентябре-октябре 1914 г. в 8-й армии Брусилова. В конце сентября для исследования ситуации был направлен доктор А.В. Чириков, который к ноябрю 1914 г. представил развернутый отчет. В нем он сетует на отсутствие нормальных статистических данных, а также из рук вон плохо поставленную медицинскую службу, когда холерных больных нередко считались больных простым расстройством желудка, в то время как последние порою записывались в число холерных. Наиболее тяжелой ситуация была в первых числах октября 1914 г.: до 110 больных этим недугом ежедневно прибывало только на эвакуационный пункт в Самбор. Чем же была вызвана причина чуть ли не начавшейся эпидемии? Ключевая: контакты с местным населением в районе Карпат, где еще в 1913 г. прошлась эпидемия т.н. Балканской холеры. Так, ни одного случая заражения от воды выявлено не было. Затем все усугублялось слабо поставленной медицинской службой. Больных и раненых эвакуировали вместе. В поездах (вагонах-теплушках) им приходилось трястись 8-12 часов, чтобы добраться до Львова: «До прибытия в Галицию постоянных передовых санитарных поездов Красного Креста (к середине октября их было целых два! - К.П.) перевозки раненых и больных совершалась в обыкновенных товарных поездах вагоны, в которых не имели даже таких примитичных удобств, как лестницы для выхода пассажиров, стульчака, бака для воды, фонаря, печи. Люди помещались на соломе часто служившей раньше подстилкой для предыдущих пассажиров». Поскольку полки размещались в несколько рядов, то имели место случаи "попадания извержений с верхней полки на лиц, лежавших внизу". Да и сама станция Львов представляла собой загаженную экскрементами клоаку. Проблема заключалась и в том, что большое количество поездов с больными ранеными не сопровождается медицинским персоналом: «Больные, раненые на всем пути своего движения в большинстве случаев остаются вне врачебно-санитарной опеки. Постоянным исключением в этом смысле являются пассажиры передовых санитарных поездов Красного Креста и Общедворянской организации (последних было целых 5 на момент написания отчета - К.П.)». Не лучше дело обстояло и с выявлением холерных: «Попадавшие в гор. Львов холерные больные вылавливались или по указанию соседей, или по собственному почину больных».
Однако сам Чириков с удивлением отмечал, что общая смертность холерных колебалась в границах 20-25% (при норме в 40-44%)! Интересны в этом плане и предложенные им советы: создание туалетов в вагонах и на станциях, а также системы врачебно-санитарного надзора во всем тылу по опыту работы аналогичной на Волге. Вместе с тем автор отмечает определенные подвижки, не только в деятельности санитарных поездов (благодаря усилиям общественности), но и в деле организации дезинфекционных отрядов.