kap1914 (kap1914) wrote,
kap1914
kap1914

Categories:

"...и мы, дворяне и правящий класс, жестоко поплатимся за свою мягкотелость"

Выкладываю текст рецензии на весьма интересные дневники полковника И.С. Ильина, участника Первой мировой и Гражданской войн (Ильин И.С. Скитания русского офицера. Дневник Иосифа Ильина 1914-1920. М.: Русский путь, 2016. 480 с. илл.). Нередко встретишь дневник человека, который отсиделся в войну в тылах, а затем сделал относительно неплохую скорее политическую карьеру в Комуче и при Колчаке. Любопытны его рассуждения - типичные для многих представителей интеллигенции - о судьбах России, его национализм, его наблюдения за "героями эпохи"
__

Один из итогов 100-летнего юбилея Первой мировой войны – невиданное прежде насыщение книжного рынка значительным количеством различных мемуаров, как переизданных, так и впервые опубликованных. Даже самому трудолюбивому читателю с этим потоком нелегко справиться, и может оказаться так, что действительно стоящий и интересный источник может быть обойден широким вниманием. И очень не хотелось, чтобы так произошло с дневниками полковника Иосифа Сергеевича Ильина (1885-1981).

Рукопись долгое время хранилась в ГАРФе, в коллекции «пражского архива» – собрании различных эмигрантских документов, вывезенных из Праги в СССР вскоре после окончания Второй мировой войны. Еще в 1930-е гг. И.С. Ильин продал туда дневники за 1914-1937 гг., выручив за них 1800 чешских крон. К сожалению, мы не имеем возможности установить, подвергались ли записи предварительной переработке. Издание, осуществленное благодаря усилиям внучки Ильина Вероники Жобер, снабжено фотографиями, в том числе из семейного архива, картами с отмеченным на них его боевым путем, а также вводной статьей и именным указателем. Более тщательное отношение к правилам археографической работы и комментирования позволило бы улучшить эту публикацию.

Перед нами дневники эпохи Первой мировой и Гражданской войн, коих сохранилось сравнительно немного. И.С. Ильин не занимал высоких и ответственных постов, он относился к той многочисленной группе тыловых офицеров, которую фронтовики обычно клеймили последними словами и чей голос по-настоящему не слышен в историографии. Иосиф Сергеевич Ильин – молодой человек 29 лет (на 1914 г.), представитель известного дворянского рода (что было предметом его гордости), принадлежавший к прогрессивным кругам своего времени. Он неоднократно писал о своей близости к партии кадетов, причем в августе-сентябре 1917 г. даже агитировал на Юго-западном фронте за ее представителей на выборах в Учредительное собрание. Либерально-конституционные воззрения уживались в нем с некоторой религиозностью (по крайней мере в 1919 г. он занимался организацией дружин Святого Креста и даже писал, что спасение страны возможно только при обращении к православию). Ему были присущи также характерное для многих офицеров чествование идеи порядка (оно усилилось во время революции, отсюда яркие симпатии к Л.Г. Корнилову, А.В. Колчаку и В.О. Каппелю), определенный дворянский снобизм и распространенный тогда националистический образ мышления: при попытке в целом оценить происходящее в стране центральной категорией для него оставался «русский народ», понимаемый в этническом, примордиалистском ключе. В силу этого, столкнувшись с многочисленными преступлениями и жестокостями военного и революционного периода, И.С. Ильин делает выводы о характере и особенностях русского народа как некоего живого, единого организма.

Несмотря на чин капитана и шесть лет службы в новгородском захолустье, автора дневников сложно назвать тем «кадровым военным», однотипно-яркий образ которого вырисовывается в эмигрантской мемуаристике. Слишком много гражданского было у Иосифа Сергеевича: он боится смерти, не рвется на фронт, в 1916 г. радуется месту преподавателя в школе прапорщиков, а во время революции пробует себя немного в роли оратора, агитатора и журналиста. Не столько война, сколько революция стала переломным моментом его жизни, что прекрасно прослеживается по тексту: с весны 1917 г. его попытки оценить текущее положение становятся все более аналитическими, хотя высказываемые суждения порою сложно назвать проницательными. Но все же: не оправдавшиеся чаяния, связанные с Февралем, заставляют мысль работать активнее, рационализировать происходящее и искать ему объяснение. По- настоящему «расцветает» И.С. Ильин в 1918 г., когда занимает должность штаб-офицера по особым поручениям при управляющем военным ведомством Комуча полковнике Н.А. Галкине. Впоследствии автор дневников стал участником подготовки захвата власти А.В. Колчаком. Политическая деятельность и связанное с нею «высокое положение» более всего приходились И.С. Ильину по душе. В феврале 1919 г. из-за интриг, связанных с его женой, он лишился должности штаб-офицера для поручений при штабе Верховного главнокомандующего, в дневнике сохранилась характерная запись: «больно, что была неосторожна собственная жена, которая прежде всего подводила меня, тем более зная, какие я занимаю места, какое у меня положение, при каких лицах я состою» (с. 363).

Это постоянное слово «при» хорошо определяет место И.С. Ильина в происходящих событиях: он является наблюдателем, но не участником. Перед нами взгляд «маленького человека» (пусть и офицера из родовитого дворянства), постепенно осознающего свою несоразмерность эпохе. Существующая дистанция – физическая, воображаемая, моральная – позволяет занять достаточно критическую позицию ко многим явлениям современности. Однако разрыв между тем, к чему он призывает, и как сам он ведет себя, достаточно сильно ощущается при чтении.

В этих дневниках немного самой войны, особенно Первой мировой. На фронте капитан И.С. Ильин пробыл около недели: как офицер 37-й артиллерийской бригады он принял участие в Галицийской битве, а именно в боях в составе 4-й армии, после того как в конце августа 1914 г. свежие резервы были брошены в бой для спасения правого фланга Юго-западного фронта. Как известно, общим итогом тех сражений стала крупная победа над австрийскими силами. Несколько дней на фронте вызвали у И.С. Ильина стойкое чувство отвращения к войне: «Какое отвратительное, ужасное, жуткое зрелище! На помощь, чтобы успешнее убивать, люди призывают Бога, служат молебны, говорят громкие фразы о чести, праве, справедливости, прикрываются гуманностью и лицемерно сваливают вину за убийства один на другого» (С. 35). С первых дней он столкнулся с той неопределенностью, переходящей на местах в беспорядок, которая была присуща маневренным действиям эпохи Первой мировой. Так, из-за отсутствия координации их батарея расстреляла солдат Новочеркасского полка «Это наш первый боевой опыт, и как на грех стреляли-то отлично – старались!» (С. 34). Возможно, именно занятая дистанция по отношению к войне позволяла ему достаточно честно признать, что основным ощущением от боя у него был страх: «вот если бы не дисциплина и связующий всех в одно целое закон подчинения, я бы бежал, да, с удовольствием бежал!» (С. 39). Это вряд ли можно расценивать как трусость, поскольку страх в первом бою естественен, а умение контролировать его и держать себя в руках и есть мужество.

Практически в самом первом бою И.С. Ильин был ранен и контужен, покинув передовую навсегда. При перевозке в Москве он столкнулся с неорганизованностью нашей санитарной части, которая объективно не справлялась в те дни с колоссальным наплывом раненых [см.: Чистяков 2009; Пахалюк 2016]. Думаю, многие из них в то время могли бы записать в своих дневниках следующие строчки: «В большинстве мест кормят вполне удовлетворительно. Плохо другое – нет присмотра. Мы, офицеры, еще полбеды, но вот солдаты по дороге умирают, потому что за ними нет никакого ухода, лежат они просто на соломе, у многих делается заражение крови» (С. 45).

И.С. Ильин оказался совершенно смущен восторженной встречей на московском вокзале, когда толпа студентов чуть не вынесла его на руках. Это была типичная картина в те дни как в Москве, так и ряде других городов [см. подробнее: Руга, Кокорев 2011]. Раненые почитались за героев войны, сам же автор дневников таковым себя не считал, а в феврале 1915 г. из газет случайно узнал о награждении себя двумя боевыми орденами: Св. Анны 4-й ст. («аннинское оружие») и Станислава 3-й ст. с мечами и бантом. Здесь нет ничего удивительного: в первые месяцы командиры, как правило, не скупились на награды, щедро одаривая ими раненых офицеров.

Тяжелые последствия контузии не позволили И.С. Ильину вернуться в строй, а потому в декабре 1914 г. он был назначен командиром 773-го транспорта 155-го обозного батальона на Юго-западном фронте (действовал в распложении 8-й армии генерала А.А. Брусилова). На этой должности он провел практически год, и здесь, пожалуй, мы сталкиваемся с наиболее важной для нас частью дневников, ярко рисующих безотрадную жизнь тыла русской армии, обычно отсутствующую в мемуарах боевых офицеров. Эти заметки могут служить прекрасной иллюстрацией к тезису о том, что развал армии начался именно с тылов, причем задолго до самой революции [о жизни на фронте см.: Асташов 2014]. Перед нами раскрывается целое пространство лени и бездарности («чувствую себя очень одиноким в этой компании всех этих чиновников: ни положиться на них нельзя, ни что-либо поручить» (С. 68)), интриг, воровства, разврата и откровенного пьянства («Чиновника Фурса, который остановился в гостинице, решил отдать под суд. Оказывается, моего приказания он не исполнил, в гостинице ночевал с женщиной, утром был пьян и не только решил не исполнять моих приказаний, но еще и глумился. В военное время наказывать нечем, и он, зная это и думая, что я его под суд отдавать не стану, позволяет себе все, что хочет» (С.80)). Эта беспечная, отравляющая обстановка абсолютного сибаритства затягивает и автора: в записях за январь – март 1915 г. (фронтовое затишье) он в большей степени пересказывает различные слухи, подробно фиксирует, как и у кого обедал. Он увлечен охотой и завел собаку. 13 января 1915 г. вслед за записью о том, как убил 5 куропаток, И.С. Ильин отметил: «Замечаю в себе скверные признаки: стремление к деньгам. Много получаю и все время хочу копить. Это нехорошо» (С. 77). Война же остается скорее где-то там, впереди, на фронте, о ней известно больше из слухов и газет, но зато видны ужасающие следы в виде разрушений и бедствий для мирного населения.

Значительная часть тыловой службы протекала на территории занятой Галиции, а постоянные разъезды и наличие свободного времени позволяли автору фиксировать впечатления от столкновения с иной культурой. Он с сочувствием писал о русинах, с уважением относился к полякам (отмечая, что война позволила узнать их лучше), с определенной завистью – к австрийцам, настороженно – к евреям. Так, осмотр казарм 40-го пехотного австрийского полка И.С. Ильин сопроводил следующими словами: «Стало обидно за свою родину…. Даже в Гатчине – ни гвардейские казармы кирасир, ни тем более 23-й бригады и в подметки не годятся этим казармам простого армейского австрийского полка в маленьком провинциальном городишке. Какое, в сущности, безобразие, неужели нам, русским, просто присуща свинская жизнь!?» (С.82).

Эти нотки критического патриотизма, вызванного тяжелым переживанием разрыва между величием страны и неустроенностью ее внутренней жизни, неоднократно проскальзывают в записях И.С. Ильина. Еще большее возмущение в нем вызывали те негативные черты русского народа, которые проявились в военное время. Рассказы о военных жестокостях и насилиях, в том числе причиняемых казаками (вплоть до изнасилований и выбрасыванием евреев из окон второго этажа в Самборе), дополняются более общими выводами. Так, 11 марта 1915 г. он отмечал: «Война – это кошмар, везде и всюду зло. Одни крадут казенные деньги и заботятся о наживе, другие грабят жителей, третьи издеваются над этими жителями и ничего не признают. Русский народ – великий народ, но он некультурен и темен» (С. 99). Тут мы сталкиваемся с логической ошибкой, присущей националистическому способу мышления: результаты наблюдений за действиями отдельных (пусть и многочисленных) людей приписываются такой широкой – и воображаемой – общности как «русский народ». Возмущение существующими порядками усилилось в период Великого отступления лета 1915 г. Фрустрация от неожиданных поражений вылилась в резкую критику власти.

В конце ноября 1915 г. И.С. Ильин прошел медицинское переосвидетельствование и вернулся в строй на должность заместителя командира бронепоезда во 2-й Заамурский железнодорожный батальон. Впрочем, и здесь служба отличалась абсолютным бездельем, пьяными возлияниями офицерского состава, интригами, игрой в карты и бурными романами с сестрами милосердия из размещенного передового отряда Красного Креста. Благодаря связям жены И.С. Ильин вскоре был представлен помощнику генерал-квартирмейстера штаба Юго-западного фронта полковнику Н.Н. Духонину и через него получил должность преподавателя артиллерии в одной из фронтовых школ прапорщиков.

Придерживаясь оппозиционных взглядов, И.С. Ильин поначалу приветствовал Февральскую революцию. Но потом в течение нескольких недель разочаровался в ней. Падение дисциплины, развал армии, убийства офицеров, нарастание социальной напряженности вызвали в нем негодование. Болезненным оказалось и осознание того, что те «лучшие люди» страны (А.И. Гучков, А.И. Шингарев, П.Н. Милюков и пр.), которые оказались во Временном правительстве, проявили полную неспособность справиться с ситуацией. Отсюда нарастающая критика интеллигенции, политиков и дворянства за их бесхребетность и мягкотелость. В конце ноября, принимая участие в заседании Киевского отделения партии кадетов, И.С. Ильин записал: «На самом деле, как все хорошо, гладко, умно… и международное положение, и внешняя политика, и аграрный вопрос – все так ясно, гладко, понятно. Но в результате ничего! Кто-то захватывает власть, плюет на все эти умные рассуждения, чихает на всех этих мягкотелых умников, и оказывается, власть, реальная сила вся на стороне захватчиков» (С. 240). Спустя полгода он сформулировал еще точнее: «Кажется мне, что мы, русские, и Россия переживаем отчаянную катастрофу и мы, дворяне и правящий класс, жестоко поплатимся за свою мягкотелость, за свою идиотскую бесхребетность» (С. 273).

Лицемерие и предательство – вот на чем прежде всего останавливается И.С. Ильин в своих заметках о революционных годах. Он подметил как офицеры, пламенно выступавшие за революцию, отказались записываться в «ударные батальоны» ради ее защиты; как быстро «переобулся в воздухе» генерал А.А. Брусилов, приветствовавший в июне 1917 г. самую свободную армию («Ведь мы все его помним в Самборе во главе 8-й армии, когда боялись и избегали его встречать на улице. Мы все помним, как он разжаловал нескольких унтер-офицеров за неотдание чести. Что же он думает и что он хочет?» (С.210)). В дальнейшем Ильин обрушился на тех дворян, кто быстро перекрасился в эсеров, хотя еще за два года до этого писал верноподданнические статьи в газету. Не меньшее раздражение вызывали у него генералы армии Комуча и Колчака, которые во время поражений от красных отдавали приказы о готовности удерживать тот или иной город до последнего (тем самым препятствуя массовой эвакуации), но при этом на запасных путях держали готовые поезда для себя, своего имущества и семей. Даже известие о гибели царской семьи вызвало у него негодование прежде всего в адрес тех, кто в свое время видел «столько добра от него и благополучия», а потому предал: «О, за это преступление ответит весь русский народ, все мы, и заплатим дорогой ценой, ибо безнаказанно делать такие преступления нельзя!» (С. 276).

В объяснении революции И.С. Ильин словно мечется между двумя полюсами. С одной стороны, он клеймит бесхребетность «правящего класса», как если бы жесткая дисциплина могла все изменить. С другой – вакханалия жестокостей с обеих сторон для него есть проявление тех «негативных черт русского народа», которые он наблюдал ранее. Если для многих европейцев окопы Великой войны стали периодом крушения веры в идеалы, то у многих в России, включая автора публикуемых дневников, это произошло в революционные годы. Одни болтают, другие грабят – вот, пожалуй, ключевой образ революции у И.С. Ильина. 24 декабря 1917 г. он писал: «Знаменитый Почаевский монастырь загадили, иконы поломали, разбили и уничтожили – православное воинство, святая Русь! Нет, тут не одна темнота – это чепуха, никакой темноты нету. Тут что-то другое, более страшное: достоевщина, моральный вывих, психический кретинизм» (С. 243). Спустя чуть более месяца он пришел к однозначному выводу: «Я больше чем убежден, что Ленин – это наш, русский, и весь наш большевизм – наш, русский, все это наши черты, нашего характера, нашей души, нашего духовного склада!» (С. 255). А в июле 1918 г. признал: «Все мы русские, все мы виновны, и все мы носим дурные черты в себе русского характера» (С. 285). Подобные рассуждения заставляют воспринимать происходящее как нечто объективное, естественное, а потому в какой-то мере служат и для самого автора и оправданием.

Успех большевиков в дальнейшем И.С. Ильин связывал с их четким призывом грабить, который, по его мнению, и нашел отклик в сердцах простого народа, особенно крестьянина. Он не верит в «темноту русского народа» – тот лицемерно прикидывается таковым, а сам цинично участвует в различного рода злодеяниях. Критические рассуждения Ильина имеют лишь один практический выход: требовать жесткой дисциплины и уповать на приход такого человека, который мог бы ее установить. Это оказывается невозможным, а те люди, на которых возлагались надежды (например, А.В. Колчак), парализуются общей отравляющей обстановкой, царившей в политической и военной элите. В конце августа 1918 г. И.С. Ильин стал участником переговоров между Комучем и Сибирским правительством (по итогам их была создана Директория), оставив весьма яркий образ политических деятелей: «Авксентьев без пиджака играл на биллиарде с Вольским. Посмотрел я на них, и мне вдруг все стало ясно: ведь это же эмигранты. Вечные эмигранты. Вот так они играли без пиджаков на биллиарде где-нибудь в Швейцарии, в каком-нибудь Цюрихе или Циммервальде, обсуждая попутно участь России и династии, так они играли с Лениным, может быть, также встречались с Азефом, который их зажал и сорганизовал. Они вечные эмигранты, это у них на роду написано, и в душе они эмигранты, и везде себя чувствуют эмигрантами, и участь их быть эмигрантами и кончить так свои дни» (С. 308).

В феврале 1919 г. И.С. Ильин из-за интриг, связанных в том числе с его женой, был удален располагавшегося в Омске штаба Верховного правителя в Семипалатинск, в штаб 2-го корпуса. Уже в апреле 1919 г. он окончательно разочаровался в Белом движении, придя к выводу, что личности в истории играют роль только в том случае, если выражают дух всей нации: «а продукт, порожденный эпохой, выношенный народным духом, бунтарским и анархичным, разбойным и беспринципным, – не Ленин ли со своим “Грабь награбленное” и этим сразу выявивший весь затаенный смысл русской революции?» (С. 369). По сути Ильин признал, что оказался по ту сторону от этого «духа нации». Не в этом ли состоит его трагедия? Он призывает постоянно к решительности и действиям, но сам не способен на них и тем более чурается неизбежных жестокостей. Он горячо любит Родину и русский народ, но последний в массе своей находится на вражеской стороне, а «лучшие его представители» проявили полную политическую импотенцию. Не потому ли многое происходящее в стане Белого движения Ильину кажется чем-то ненастоящим, эфемерным, лишенным подлинности?

И словно по злой иронии судьбы он вместе с семьей смог спастись только благодаря союзникам, которых он нещадно клеймил за фактический отказ оказать реальную помощь в борьбе с «красной чумой». В конце 1919 г. И.С. Ильин успел уехать из Омска в Иркутск на санитарном поезде американского Красного Креста (для самих американцев отход был скорее путешествием-приключением, они останавливались осматривать города и закупались по дешевке ценными товарами), а из Верхнеудинска – вместе с эвакуировавшимися французами и датчанами. В январе 1920 г. состав («вероятно, потому, что идет он под иностранными флагами» (С.436)) сумел проскочить Даурию, где бесчинствовали банды барона Унгерна, и в целости добраться до Харбина. Теперь И.С. Ильин сам превратился в эмигранта.

Литература

Асташов 2014 – Асташов А.Б. Русский фронт в 1914 – начале 1917 года: военный опыт и современность. М.: Новый Хронограф, 2014. 740 с.

Руга, Кокорев 2011 – Руга В., Кокорев А. Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта в период Первой мировой войны. М.: Астрель, 2011.

Чистяков 2009 – Чистяков О.В. Российское общество Красного Креста во время Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2009. № 12. С. 67-69

Пахалюк 2016 – Пахалюк К.А. «Работа не приостанавливалась ни на минуту»: Российское общество Красного Креста в годы Первой мировой (по воспоминаниям Э.П. Беннигсена) // От противостояния идеологий к служению идеалам. Российское общество в 1914-1945 гг. М.: Новый Хронограф, 2016. С. 84-106.

References

Astashov 2014 – Astashov A.B. Russkij front v 1914 – nachale 1917 goda: voennyj opyt i sovremennost'. M.: Novyj Hronograf, 2014. 740 s.

Ruga, Kokorev 2011 – Ruga V., Kokorev A. Povsednevnaja zhizn' Moskvy. Ocherki gorodskogo byta v period Pervoj mirovoj vojny. M.: Astrel', 2011.

Chistjakov 2009 – Chistjakov O.V. Rossijskoe obshhestvo Krasnogo Kresta vo vremja Pervoj mirovoj vojny // Voenno-istoricheskij zhurnal. 2009. № 12. S. 67-69

Pahaljuk 2016 – Pahaljuk K.A. «Rabota ne priostanavlivalas' ni na minutu»: Rossijskoe obshhestvo Krasnogo Kresta v gody Pervoj mirovoj (po vospominanijam Je.P. Bennigsena) // Ot protivostojanija ideologij k sluzheniju idealam. Rossijskoe obshhestvo v 1914-1945 gg. M.: Novyj Hronograf, 2016. S. 84-106.


Tags: первая мировая война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment