kap1914 (kap1914) wrote,
kap1914
kap1914

Category:

Хиросима: от стратегии развития города к глобальной памяти

На сайте журнала "Историческая экспертиза" выложена моя рецензия на книгу Р. Цвигенберга "Хиросима: истоки глобальной культуры памяти (Zwigenberg R. Hiroshima. The Origins of Global Memory Culture. Cambridge, 2014. – 305 p.)

===================================================

Предлагаемая рецензия на книгу американского япониста из университета Пенсильвании Рэна Цвигенберга «Хиросима. Историки глобальной культуры памяти» была написана специально для этого номера как дополнение к обсуждаемой исследовательской программе. Отсюда моя задача не только донести до русскоязычного читателя содержание труднодоступного зарубежного исследования (удостоившегося нескольких положительных рецензий) [Karydaki, 2016; Miyamoto, 2016], но и вписать его в контекст развернувшейся на страницах журнала дискуссии: в частности, продемонстрировать, что никакая «глобальная память» не формируется сама для себя, а неотделима от общей телеологической перспективы и конкретных прагматических устремлений ее созидателей.

Хронологически монография ограничивается периодом до начала 1990-х гг.[1], т.е. становление глобальной культуры памяти рассматривается в контексте биполярного противостояния. Глобальная культура памяти (именно этот термин использует Р. Цвигенберг) возникла после Второй мировой войны, когда весь мир ужаснулся той трагедии, которые принесла с собою технократическая цивилизация высокого модерна. И в случае Холокоста (Шоа), и в случае Хиросимы (для автора это два ключевых и – главное – взаимосвязанных столпа глобальной культуры памяти) технический гений, опора прогресса и процветания, оказался поставлен на службу уничтожения. А потому и формирование памяти об этих событиях было тесно связано со спасением веры в прогресс (и в проект модерна в целом). Другими словами, процесс коммеморации был связан не столько со стремление «увековечить и почтить», сколько с поиском ответа на вопрос «как нам с этим жить дальше».

Казалось бы, речь идет совершенно о разных историях, однако Р. Цвигенберг на протяжении всей книги подчеркивает не только структурное сходство процесса формирования памяти об обеих трагедиях, но и их взаимовлияние. До 1980-х гг. они в одинаковой мере символизировали «провал» модерна, только с окончанием «холодной войны» и снижением страха глобальной ядерной катастрофы Хиросима стала привлекать все меньшее внимание. Однако в чем заключается упомянутое структурное сходство? Хиросима и Холокост вызывали серьезнейший эмоциональный отклик (а потому активно использовались политическими элитами), их обсуждение оказалось тесно связано с вопросом о будущем общества модерна (требовалось преодолеть тот урон, который газовые камеры и ядерный взрыв нанесли вере в прогресс); оба события были поначалу вписаны в нарратив прогресса и возрождения, а память о трагедиях приобрела религиозные тона; в обоих случаях оказалась велика роль американцев, стремившихся влиять на то, что именно следует / не следует вспоминать, и национальных элит, пытавшихся «сдержать», вытеснить трагедию из коллективного сознания. С 1960-х гг. значимую роль начинают играть выжившие, которые в публичном пространстве воплощали собой фигуру Свидетеля, обладавшего особым видом символической власти: тот, кто пережил запредельный и невыразимый опыт насилия и страдания, получил моральное право свидетельствовать. Появление именно фигуры Свидетеля на общественной арене связано с судом над А. Эйхманом, который прошел в Израиле в 1961 г. и вызывал отклик в Японии (любопытно, многие комментаторы выступали против его казни).

Здесь нужно подчеркнуть, что речь идет не только о схожести, но и взаимовлиянии и переплетении памяти об обоих событиях. В качестве такого примера Р. Цвигенберг приводит формирование в психиатрии понятия «посттравматического синдрома» (4-я глава). Изначально психиатрия не интересовалась проблемой психологической травмы. В Японии этому препятствовали сложившаяся психиатрическая традиция и культурные особенности (психические заболевания ассоциировались с расовой неполноценностью), усиленные противодействием изучению ядерной катастрофы со стороны американцев (С.154). В Европе в 1950-е гг. ситуация обстояла не лучше: вопрос о психических заболеваниях, вызванных пребыванием в концлагерях, теснейшим образом был связан с проблемой компенсаций, выплачиваемых Германией. Отсюда и негативная позиция многих западногерманских врачей, отрицавших влияние собственно лагерного опыта на психическое состояние заключенных (если последнее и усугубилось, то ввиду того, что еще до попадания в лагерь у человека были определенные заболевания или предрасположенности). В оппозицию им встали другие европейские, израильские и американские психиатры.

Решающую роль в сложившейся дискуссии сыграли работы американского психиатра Р. Лифтона, чьи исследования, основанные на материалах работы с пережившими ядерную бомбардировку, появились в 1963 г. Именно он расширил понятие «травматический невроз» и порвал тесную связь этого понятия собственно с опытом Холокоста (С. 162), показав, что депрессии, уход в себя и эмоциональное онемение характерны и для хибакушей (так в Японии называли переживших атомный взрыв). Лифтон подчеркнул и значимость самого процесса рассказа о пережитом опыте: трагедию не надо загонять внутрь, сдерживать, замалчивать (как это делали в первые послевоенные годы), а наоборот – открыто о ней рассказывать и тем самым изживать из себя. Тем самым придавалась большая легитимность и фигуре Свидетеля, который теперь не только повествовал о запредельном опыте, но и в масштабах общества играл «терапевтическую роль». Конечно, самого Лифтона нередко обвиняли в политизации проблемы (в вину ставились и его левые убеждения), однако выдвинутое им понятие посттравматического синдрома быстро вошло в повседневный дискурс и пришлось в тех же США весьма кстати в период Вьетнамской войны. По злой иронии, в Японии это понятие стало активно использоваться только во второй половине 1990-х, и только с 2000-х ПТС стал основанием для хибакушей требовать от правительства соответствующие компенсации.

Как видно из вышеизложенного, сам процесс формирования памяти о Хиросиме Р. Цвигенберг рассматривает сквозь призму взаимодействия трех уровней (локальный, национальный и международный), обращая особое внимание на деятельность различных общественно-политических организаций и процесс формирования памяти в зависимости от политического контекста. Причем политизация усматривается не только в попытках властей «нормализовать» память о трагедии, изгнать из нее упоминание об ответственности США, но и в использовании ее различными активистами и левыми политическими силами как орудия борьбы против послевоенного сближения США и Японии, а также за запрет ядерного оружия.

Сразу после бомбардировки 6 августа 1945 г. официальная трактовка была направлена на то, чтобы безболезненно преодолеть трагедию, нормализировать произошедшее (первая глава). В заявлении императора о капитуляции 14 августа 1945 г. объявлялось, что решение сложить оружие является актом великодушия, дабы спасти миллионы жизней японцев. Отсюда берет начало представление об атомной бомбе как о бомбе, принесшей мир. Ужасы атомной бомбардировки поставили под вопрос веру в прогресс и нанесли удар по двум символическим опорам правительства: по вере в модернизацию и (изобретенную) традицию. А потому задача властей и заключалась в том, чтобы вернуть утраченную веру, поместив ядерный взрыв в нарратив «трансформации», «нового рождения» и «прогресса».

На практике взаимодействовали с самого начала два «нарратива» – «нарратив траура» и «нарратив трансформации», устремленный в будущее, согласно которому Хиросима из столицы милитаризма должна была превратиться в столицу мира. Местные власти, многие из которых сами были хибакушами, сделали выбор в пользу развития второго нарратива, направленного на преодоление, нормализацию и в конечном итоге изгнание трагедии (С. 26).  Поскольку сама война была расценена как ошибка, связанная с тем, что японское общество не успело пройти путь от феодализма к модерну, то как «ошибка» интерпретировалась и бомба (С. 28). Из этого дискурса выпала проблема ответственности американцев за убийство невинных граждан. В период оккупации это было результатом как открытой американской цензуры, так и самоцензуры японцев. В дальнейшем логика «холодной войны» и военно-политический союз с США (краеугольный камень которого - Договор 1960 г.) заставляли власти избегать этого «сложного» и в высшей мере неприятного для заокеанского партнера вопроса.

В первые недели после бомбардировки, когда тысячи людей хоронили родственников, журналист Мохизуки Харухико писал, что погибшие должны быть осмыслены как «те, кто стал жертвами возвращения к миру» (С. 30). Стал формироваться образ Хиросимы как символа мира, как города, который словно птица Феникс прошел через страдания ради обновления. Заложенные представления о глобальной миссии имели весьма прагматические цели: обеспечить приток средств для восстановления. Тем самым память о трагедии оказалась вписана в городскую стратегию развития. Образ стал «экспортироваться» за рубеж для того, чтобы через сеть христианских благотворительных организаций привлекать пожертвования от благодушных европейцев и американцев (С. 35). Тогда же был сделан акцент и на привлечение туристов (прежде всего из США), причем очень быстро стали выпускаться специальные буклеты и «атомная» сувенирная продукция (С. 39). А в 1947 г. ради стимулирования розничной торговли в самом городе очередная годовщина была отмечена фестивалем, костюмированными парадами, заплывами на лодках и «ядерными распродажами» (atomic sales). Подобная коммерциализация вызвала определенное раздражение у жителей города и организационный комитет был вынужден даже извиниться (С. 37).

Одновременно формирующийся образ использовался и в рамках диалога по линии «центр – регион» в ходе политического торга между Хиросимой и Токио по поводу привлечения дополнительных средств на восстановление. Естественно, не только одна Хиросима пострадала во время войны, а потому в столице далеко не все были готовы воспринимать ее особый статус. Однако в 1949 г. все же удалось пролоббировать специальный мемориальный закон, призванный обеспечить потоки финансирования и закрепить статус Хиросимы как символа мирового стремления к миру (world’s hope for peace). Это отразилось и на процессе восстановления, в частности, этими идеями руководствовались авторы нового архитектурного плана города, который теперь превращался в современный центр коммерции и туризма. Главными символическими местами стали Мемориальный парк и Музей мира.

Нарратив трансформации был призван преодолеть среди переживших трагедию тот шок, который вызвал ядерный взрыв (глава 2). Отсюда проистекает и особый режим переживания трагедии: подавление печали и враждебности, отвержение злости и мести, что в целом соответствовало и такой традиционной японской культурной ценности, как гармония. Выжившие постепенно превращались в мучеников, а их дискурс прекрасно подходил для артикуляции в рамках возникшего во многих странах движения борьбы за мир и против ядерного оружия (С. 72). И если власти были больше обеспокоены поначалу восстановлением города, нежели помощи жителям, то именно иностранцы начали говорить об уникальности хибакушей и их опыта, вписывая их истории в антиядерную повестку дня (С. 78). В 1948 г. впервые был проведен «День Хиросимы», в котором приняли участие десятки тысяч людей из 26 государств. Большую роль сыграли и баптистские организации, которые обвиняли именно США в совершении преступления (С. 75). После того как в 1949 г. цензура внутри Японии начала ослабевать, хибакуши получили возможность высказывать свой опыт публично.

С конца 1940-х гг., память об атомной бомбардировке была не только тесно связана с необходимостью преодолеть травмирующий опыт войны, но и оказалась вписана в городскую (локальную) стратегию развития. На международной арене эти усилия прекрасно легли в рамки нарастающего антиядерного движения: кто, если не пережившие трагедию Хиросимы, может со всей убедительностью повествовать об ужасах атомной войны?

Однако проблема заключалась в том, что особую активность по поводу Хиросимы проявляли «левые», а потому даже свидетелям приходилось дистанцироваться от них (глава 3). Неудивительно, что в 1950 г. официальная церемония 6 августа была отменена: ни оккупационные власти, ни консервативное правительство не хотели, чтобы Японская коммунистическая партия использовала Хиросиму в своих политических целях.

Ситуация изменилась в 1954 г, когда японское рыболовецкое судно подверглось воздействию радиации после произведенного американцами ядерного взрыва на атолле Бикини. Это вызывало широкий резонанс и привело к формирования антиядерного движения, которому левые пытались придать антиамериканские тона. Был создан Мировой конгресс против водородных и атомных бомб, а 6 августа в Хиросиме собралось уже 25 тыс. человек, среди них были делегации из Китая, СССР и даже бывший конгрессмен США. Тем самым антиядерное движение открыло для себя потенциал хибакуши. Среди последних также произошел сдвиг от поиска пожертвований в сторону свидетельства во имя мира (что лишь усиливало требования к правительству о выплате компенсаций).

Со второй половины 1950-х шла активная политизация памяти. Американцы стремились к нормализации воспоминаний о трагедии. Наиболее громкой оказалась акция «Девушки Хиросимы», когда в 1955 г., 25 девушек, серьезно пострадавших от взрыва, прибыли в США для того, чтобы подвергнуться пластической хирургии. Это был жест, свидетельствующий о том, что прогресс может исправлять свои негативные последствию. Конечно, итоги были противоречивы: одна из девушек в 1956 году умерла после осложнений, и это вызывало негативный отклик.

Другое направление было связано с деятельностью антиядерного движения: японские власти стремились не допустить его политизации, тем самым не дав возможность левым силам использовать атомную тематику в своих интересах. Не менее опасным представлялось и превращение Хиросимы в центр антиамериканских настроений. А потому либеральные и консервативные политики, с одной стороны, опасались антиядерного движения (ведь первую скрипку в нем могли очень быстро забрать коммунисты), а с другой, возлагали на него определенные надежды, особенно с точки зрения развития популярной в период деколонизации идеи обще-азиатской солидарности. Еще в середине 1950-х гг. президент университета Хиросимы Морито Татсуо, выступая перед американскими студентами, заметил, что в антиядерном движении существует негативная тенденция подчеркивать разрушительный потенциал атомного оружия и способствовать раздуванию противоречий в национальном сознании. Правящая элита считала недопустимыми политизацию памяти и превращение ее в разменную пешку «холодной войны». Впрочем, провозглашаемый универсализм сам прекрасно вписывался в американскую повестку дня.

В этой связи сформированное антиядерное движение изначально было весьма широким по составу, однако представителей из стран «советского блока» туда не допустили. Однако вскоре ведущую роль заняли коммунисты и радикалы: они стали использовать сформированную площадку и память о Хиросиме для отстаивания принципов Бандунгской конференции и активизации протеста против подписания военного договора с США. Потому сначала из движения вышли представители консервативной партии, а потом в 1959 г. власти города вообще решили прекратить финансирование проведения на его территории ежегодного конгресса.

Одновременно городские власти и бизнес стремились к созданию вовсе иного, современного и модернизированного образа города, сумевшего преодолеть трагедию. Здесь Р. Цвигенберг концентрирует внимание на двух мероприятиях. Первое – выставка 1956 г. «Атом во имя мира», идея которой была предложена и реализована при поддержке местного американского культурного центра. Из названия видно, что акцент делался на рефрейминге представлений об атоме: он может нести не только разрушающую силу. Сама выставка делала акцент на последних технологиях, создавая образ футуристического будущего в ярких тонах и фестивальной атмосфере. Общий посыл был весьма позитивно принят посетителями, однако возмущение вызывало то, что ради установки выставки пришлось разобрать часть экспозиции Музея мира. Не меньшим был и тот контраст между яркими образами и весьма бедными реалиями жизни в самой Хиросиме (С. 118). Другое мероприятие – Recovery Expo – прошло в 1958 г. и также получило широкий отклик по всему миру.

В 1960-е гг., на фоне экономического бума в стране и появления движения «новых левых», память о трагедии в Хиросиме продолжала оставаться частью бурных дискуссий и различных политических проектов (глава 6). Основные линии противостояния, как отмечает Р. Цвигенберг, были связаны с тремя стратегиями обращения к прошлому: политизация (использование атомной бомбардировкой левыми для продвижения собственной повестки дня), коммодификация (память о бомбардировке «продается» многочисленным туристам, потоки которых приносят городу доход) и сакрализация (обращение к событиям 6 августа как способ отдания дани памяти). Власти города использовали сакральный дискурс для борьбы против левых оппонентов (в частности, во второй половине 1960-х гг. власти запрещают на территории Парка Мира проведение собраний, движение автомашин, борются с байкерами, а также выгоняют различного рода торговцев сувениров, многие из которых были едва сводившими концы с концами хибакушами), одновременно поддерживая различные проекты, направленные на повышение туристической привлекательности.

Как подробно рассматривает автор, весьма широкая полемика в обществе возникла и по поводу восстановления купола Гэмбаку, и по поводу обновления экспозиции музея. Куполом в данном случае назывались руины выставочного комплекса, построенного европейскими архитекторами в 1915 г. и ставшего символом модернизации. Для многих жителей сохранившиеся руины напоминали о периоде войны и связанных с нею разрушениях: в 1949 г. 65% жителей высказались за их снос (С. 212). Однако купол сохранили, а со второй половины 1960-х гг. отношение к нему стало меняться: теперь он стал одним из символов нового ядерного мира (нередким стало его сравнение с бараками Освенцима). Не меньшие споры возникли и вокруг Музея Мира: должен ли он быть местом паломничества или же превратиться еще и в исследовательский центр. Стоит ли опираться только на самоочевидность экспонатов, повествующих о трагедии, либо необходимы новые художественные способы репрезентации. Противники последних опасались излишней эстетизации насилия (С. 242).

В 1960-е гг. произошла глобализация памяти об атомной бомбардировке. Однако Р. Цвигенберг уделяет внимание не ее использованию антиядерными активистами, а попытке создать единое пространство памяти двух величайших трагедий Второй мировой войны. В поле зрения оказывает Марш мира Хиросима – Аушвиц[2] (глава 5), который был ответом на кризис движения борьбы за мир и попыткой донести голос Хиросимы до всего человечества (с. 176). Марш рассматривается в контексте становления Фигуры свидетеля о преступлениях, как попытка универсализации опыта жертв. Сам Марш был частной международной инициативой, поддержанной властями города. Небольшая группа активистов выехала из японской Хиросимы в январе 1962 г. (годовщина освобождения Аушвица) и в январе 1963 г. прибыла в польский Освенцим.

На наш взгляд, самое интересное в данной акции не ее универсалистский характер, а скорее то, как разные культурные контексты оказали весьма мощное сопротивление продвигаемой идее. Так, в ряде азиатских стран эта инициатива была воспринята сквозь призму японского террора во время Второй мировой войны (универсалистские устремления японских активистов рассматривались как стратегия, направленная на то, чтобы забыть о зверствах японской армии). Неоднозначно посыл был воспринят и в Израиле, поскольку Холокост рассматривался как часть национальной истории (хотя не только евреи были жертвами геноцида), а в контексте перманентного ближневосточного конфликта ядерное оружие виделось как механизм недопущения подобных трагедий в будущем. Не менее противоречивым образом сам Аушвиц воспринимался в «советизированной» Польше: здесь история лагеря была вписана в контекст трагедии всего польского народа. Однако общим оказался обмен «подарками»: японцы привели в Освенцим детские рисунки бомбардировки и черепицу разрушенных домов, в то время как поляки презентовали им пепел сожженных трупов, человеческие волосы, предметы одежды и обуви заключенных, а также банку из-под газа «Циклон Б». Как отмечает Цвигенберг, несмотря на всю разницу интерпретаций, этот обмен, равным образом как и сами практики увековечения памяти, свидетельствовали о появлении единого языка памяти: «Современно ошеломительным является тот факт, что этот язык – свидетельства о трагедии, использование предметов искусства, погребение пепла погибших в кенотафе и придание отдельным оставшимся вещам статуса реликвий – развился независимо друг от друга, без взаимовлияния, в абсолютно различных культурных и исторических условиях» (С. 202).

Печальная ирония заключалась в том, что, вернувшись в Японию летом 1963 г., участники марша передали реликвии мэру города в ходе торжественной церемонии. Предполагалось, что они будут помещены в Парке мира, однако спустя неделю их вернули обратно под предлогом отсутствия необходимого свободного пространства. Причина была проста: в условиях «холодной войны» городские власти опасались обвинения в сотрудничестве с «вражеской страной» (С. 205). Урну с пеплом погребли на территории буддистского храма Митаки.

В 1963 г. был создан комитет Хиросима – Аушвиц, который в 1972 г. провел совместную выставку (глава 7). Однако инициатива открыть общий мемориальный музей в г. Куроки (префектура Хиросимы) потерпела провал. Японское правительство более не было заинтересовано в подобных проектах, поляки были готовы помочь лишь экспонатами, искренне не понимая, почему богатая Япония не может выделить деньги. Попытки найти необходимые средства у израильских спонсоров не только не увенчались желаемым успехом, но и чуть ли не привели к международному скандалу: против выступили арабские государства, которые пригрозили Хиросиме не покупать товары, произведенные в городе. На фоне событий войны в Ливане уже арабы говорили о геноциде, осуществляемом Израилем. В середине 1980-х гг. вспыхнул коррупционный скандал вокруг собранных средств, а завершающий аккорд прозвучал в 1989 г., когда большая часть собранных предметов для экспозиции вернулась в Польшу. Более чем двадцатилетняя эпопея завершилась проведением в Японии при поддержке Гринписа передвижной выставки «Аушвиц – в наших сердцах», которая, впрочем, имела успех (С. 289).

В завершение стоит высоко оценить рассмотренную монографию с точки зрения ее вклада в разворачивающуюся дискуссию о глобальной памяти. Однако автор строит свое исследование преимущественно на материалах открытых источников, а потому достаточно много внимания уделяет различным общественным инициативам или дискуссиям (доминирует подход case-study, благодаря которому каждая глава скорее восприниматься как отдельная статья), при этом несколько отрывочно описывая то, как память о бомбардировках была вписана в общенациональный исторический нарратив, или же испытывала на себе динамику японо-американских отношений. Однако в условиях, когда у нас в России проблемы исторической памяти рассматриваются зачастую сквозь призму государства (неважно положительную или отрицательную роль приписывают ему), рецензируемая монография может послужить образцом более тонкого и глубокого видения данной проблематики.

References

Fishel, S. Remembering nukes: collective memories and countering state history // Critical Military Studies. 2015. Vol. 1. No. 2. P. 131-144.

Karydaki, D. Review of Hiroshima: The Origins of Global Memory Culture (review no. 1818) // Reviews in History. 2016. 7 Jul. URL: www.history.ac.uk/reviews/reviews/1818 (дата последнего обращения 14.07.2016).

Miyamoto, Yu. Hiroshima. The Origins of Global Memory Culture by Ran Zwigenberg (review) // The Journal of Japanese Studies. 2016. Vol. 42. Num. 1. P. 205-209.

Otani, H., Kusumi, T., Kato, K. Matsuda K., Kern,R., Widner, R., Ohta, N. Remembering a nuclear accident in Japan: Did it trigger flashbulb memories // Memory. 2005. Vol. 13. No. 1. P. 6-20.

Shipilova, A. From Local to National Experience: Has Hiroshima Become a “Trauma for Everybody” // Japanese Studies. 2014. Vol. 34. No. 2. P. 193-211.

-

[1] О более современных процессах коммеморации см. Специальный выпуск журнала Critical Military Studies (2015. Vol. 1. No. 2), а также [Fishel, 2015; Otani. and others, 2005; Shipilova, 2014].

[2] Мы намеренно говорим здесь об Аушвице, полагая, что выбор между польским и немецким названием имеет значение, ведь история самого лагеря теснейшим образом связана с политикой нацистского режима, который переименовал простой польский город Освенцим в Аушвиц. Соответственно трагедия и память о ней принадлежит именно ему, нацистскому Аушвицу, но вовсе не польскому Освенциму

Рец.: Zwigenberg R. Hiroshima. The Origins of Global Memory Culture. Cambridge, 2014. – 305 p.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments