Previous Entry Share Next Entry
Катынь: от истории к памяти, или хватит плясать на костях погибших
kap1914
Последние лет 15 о Катыни постоянно вспоминают как у нас в России, так и за рубежом. События эти поистине драматические, но сегодня весь этот драматизм подвергается политизации, который предстает скорее пляской на костях.
История катынской драмы уходит в 1939 год, в самое начало Второй мировой войны, когда Германия напала на Польшу. 17 сентября ее восточную границу перешли части Красной Армии. В историографии эта операция названа «походом РККА в Западную Белоруссию и Украину», поскольку в результате него в состав СССР были возвращены те земли, которые ранее составляли часть Западных окраин Российской империи и которые вошли в состав Польши в 1921 г. по итогам Рижского мира. Некоторые авторы пытаются обвинить СССР в совместной с Германией агрессии против Польши, что откровенно говоря беспочвенно: во-первых, решение о нападении Гитлер принял еще ДО заключения пакта Молотова – Риббентропа, во-вторых, советские войска перешли границу уже после фактического коллапса польского государства, в-третьих, именно позиция Польши сыграла ключевую роль в провале переговоров августа 1939 г. между СССР, Францией и Великобританией о заключении союза. Вступаться без каких-либо гарантий со стороны союзников в войну против Германии на стороне враждебной Польши – было бы просто бессмысленным. А потому в Москве приняли более прагматическое (если хотите – эгоистическое) решение: вернуть те земли, которые раньше входили в состав Российской империи. В противном случае они оказались бы под властью нацистов.
В ходе этой операции в сентябре 1939 г. в плен попало около 250 тыс. военных. Затем значительная часть из них была отпущена: военнопленные солдаты – жители Западной Украины и Белоруссии отправились по домам (некоторых задержали для строительства Западно-Украинской дороги); те, кто происходил из «немецкой части Польши» должны были быть переданы Германии. В свою очередь и Германия по тому же принципу передала СССР 13 000 человек: после фильтрации офицеров и жандармов направили в лагерь, простых солдат – по домам. В итоге к концу 1940 г. в лагерях осталось около 41 тыс. человек. Вскоре начались и массовые депортации простых поляков, оказавшихся на присоединенных территориях, в Сибирь или же северные регионы страны.
Оставалось непонятным, что делать с оставшимися военнопленными уже несуществующего государства на фоне нарастающей международной напряженности (вернее, уже разгоревшейся Второй мировой войны). Тем более с теми, которые даже в лагерях сохраняли свои патриотические чувства и выказывали пренебрежение к советам.
5 марта 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в ответ на предложения Л.П. Берии (именно в распоряжении НКВД, а не военных были военнопленные) приняло постановлении о создании тройки в лице Меркулова, Кобулова и Баштакова, на которую возлагалось в особом порядке рассмотреть дела содержащихся в лагерях «с применением к ним высшей меры наказания — расстрела. Рассмотрение дела провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения» (текст документа можно посмотреть по ссылке http://www.katyn-books.ru/archive/prisoners/Docs/217.html).
Уже после постановления в центральном аппарате НКВД были проведены специальные совещания, вызывались и коменданты Старобельского, Козельского и Осташковского спецлагерей, начали составлять справки на заключенных поляков, которые содержались как в упомянутых лагерях, так и в тюрьмах в западных регионах страны. Расстрельные списка стали направляться в эти три лагеря в начале апреля 1940 г. Высшей мере наказания подлежали не только офицеры и жандармы, но и врачи, священники и прочие заключенные. Всего в эти списки попало 97% содержащихся в лагерях: жизнь сохранили только 3%, а именно 395 военнопленным: у некоторых были влиятельные покровители в Европе, другие сотрудничали с лагерной администрацией (еще с конца 1939 г. НКВД развернуло агентурную сеть в лагерях). Среди выживших был, например, польский художник Юзеф Чапский, бывший русский офицер Первой мировой, который в 1941 г. после освобождения вступил в армию Андерса.
Согласно записке председателя КГБ при СМ СССР А.Н. Шелепина, от 3 марта 1959 г., в ходе операции было уничтожено 21 857 человек, из них в Катыни расстреляли 4421 пленного, в Харькове — 3820 человек, в Калининской области — 6311 человек (здесь в основном содержались бывшие жандармы и полицейские, которых похоронили в пос. Медное), а 7305 человек не вывезли из тюрем западных областей Украины и Белоруссии и расстреляли на месте. Стоит отметить, что в и в пос. Медное, и в Катынском лесу поляков хоронили рядом с советскими гражданами, расстрелянных во время репрессий в 1930-х гг. В апреле, в разгар расстрелов, родственники заключенных в лагерях были сосланы в Северный Казахстан.
Именно такими предстают, если описывать кратко, катынские события в историографии. То, что Катынь – это трагедия и одновременно преступление признавал и Б.Н. Ельцын, и В.В. Путин и Д.А. Медведев. Однако споры не утихают. Не утихают по той причине, что некоторым видится, что ответственны за события в Катыни немцы. Основания для этого есть: в 1943 г. именно нацисты обнаружили массовые захоронения в Катыни, что было молниеносно использовано антисоветской пропагандой. На войне как на войне. В ответ СССР обвинил уже немцев в расстреле польских пленных, что затем (благодаря решающей роли Советского Союза в разгроме нацистской Германии и ее союзников) было закреплено в Нюрнбергском трибунале, а также в официальной советской историографии. Конечно, эта позиция очень противоречива и не объясняет многого: почему нет документов о содержании польских офицеров с марта 1940 по хотя бы июнь 1941? Смоленская область летом 1941 г. была территорией горячих боев, как могло произойти так, что лагерь остался цел и невредим и полностью перешел в руки немцев? Почему немцы не использовали пленных поляков в антисоветских целях? Где немецкие документы, частные свидетельства о расстреле поляков? И если Катынь сама была захвачена противникам, то вот до района с. Медное немцы так и не дошли.
Более того, если бы круг документов относительно расстрела ограничивался только запиской Шелепина и докладной запиской Берии. В настоящее время опубликовано несколько фундаментальных сборников документов по этой теме (http://www.katyn-books.ru/archive/index.html).
В этом случае конкретное историческое событие стало заложником именно войн памяти, которые начались в нашей стране с конца 1980-х во время коренной переоценке истории СССР. Речь не идет об историографии, о деятельности именно ученых, стремящихся установить историческую истину (максимально точную и возможную). Речь идет именно о коллективной памяти, где решается вопрос не о том, что именно составляет наша история, а как к ней относиться. Вопрос этот принципиальный. Можно, например, долго изучать и понимать, почему такие русские офицеры как П.Н. Краснов и А.Г. Шкуро, искренне любившие свое Отечество, оказались в годы Второй мировой на стороне именно нацистского режима, причем абсолютно добровольно. Изучение личных историй и трагедий – это одно, но совсем другое как к этим людям относиться. Если мы считаем себя потомками тех, кто отдавал жизни за вообще возможность будущего нашего народа в самой ужасной войне на свете, то героизация этих лиц будет неприемлемой. Точно также можно и нужно скрупулезно изучать историю Великой Отечественной войны, писать об операциях, политических решениях, героях и предателях, талантливых и бездарных полководцев, подвергать сомнению известные тезисы и пр., но это все (весь этот научный анализ) не отменяет главного: эта война символизирует победу нашего народа, это символ, имеющий значение для абсолютного большинства населения.
Мысль вроде бы простая: надо различать историю как объект анализа и наше отношение к истории, которое неизменно связано с проблемой ценностей и попытками определения коллективной идентичности. Это две разные, но взаимосвязанные истории. Но проблема в том, что с Катынью произошло то, что она оказалась заложницей именно идеологических споров. С одной стороны, был «демократический лагерь», который пытался расправиться с историей СССР также, как большевики в своей время расправлялись с «царским наследием». Такой подход вызвал негативную реакцию у «советских патриотов», которые выступали против подчас огульного очернения. А соответственно расстрел поляков был рассмотрен именно как один из шагов этого очернения. Ситуация была усугублена еще и Польшей, а вернее польскими националистами, чьи неоднократные антироссийские заявления вызывали соответствующий резонанс в России (конечно, усиленный официальной пропагандой). В конечном итоге, эмоции победили. Для одних неприятие советского государства стало поводом лишний раз вспомним Катынь, для других – идеалы патриотизма и национальной гордости стали основание для того, чтобы Катынь отрицать.
Впрочем, здесь есть и другая проблема: неумение работать с «трудными страницами» своей истории. Одни призывают их отрицать и забыть, другие – высветить, вынести на первый план и затмить ими чуть ли не всю историю (по крайней мере, советскую). Тем самым формируется убийственная для национального самосознания и идентичности дискуссия, ведущая к постоянной актуализации этих событий. Как если бы признание факта катынской трагедии являлось чем-то позорящим всех нас. И здесь конечно необходимо умение признавать неудобные страницы биографии, которое могли бы одновременно стать и жестом памяти (объединяющим и россиян, и поляков), и – со стороны власти – жестом отречения от крутых репрессивных практик прошлого, своеобразным заявлением: «Массовые репрессии – не наш метод».

  • 1
Даже обсуждение технических характеристик танков и самолетов того времени нередко вызывает бурю эмоций и ожесточение, чего уж ожидать от Катыни !

Советы не расстреливали поляков. От слова совсем. Об этом похоже только Вы не знаете.

  • 1
?

Log in